Как живет Кончинка (это такая деревня в России) - KRINTEL.RU

Как живет Кончинка (это такая деревня в России)

Слёзы и пряники. Как живёт российское село?

Купила баба барана.

121 деревню обслуживает Струго-Красненское райпо Псковской области — с их автолавкой я и отправилась в путь. Грузовичок, который 2 раза в неделю привозит продукты, для этих деревень, в большинстве которых живёт меньше 10 человек, — единственная связь с остальным миром. А у самих селян нет ничего — ни медпункта, ни почты, ни клуба. От райцентра 12 км едем по хорошей асфальтированной дороге. «А сейчас будет как в жизни», — предупреждает водитель, и мы съезжаем на гравийку, которая больше похожа не на дорогу, а на огромный гребень для волос. Трястись нам по этой разбитой лесовозами трассе 132 км…

Деревня Зовка. Автолавку встречают двое местных жителей — баба Оля и Володя. В деревне живёт ещё молодая семья с двумя детьми, но их в этот раз нет. Может быть, потому что на лесозаготовке, где работает глава семейства, задерживают зарплату. Баба Оля — колоритная старушка с розовой косметичкой вместо кошелька. Берёт сладкие булочки («сын приехал погостить»), рыбу («коту») и фаршированные перцы («себе, попробовать») и по-стариковски доверительно отдаёт «кошелёк» продавцу Марине: сама отсчитай денег, сколько надо.

2 января бабе Оле исполнится 90 лет. Всю юность она провела в немецких лагерях. Вернулась домой в 17 лет, вскоре потеряла родителей, а потом работала, работала, работала. Вот и сейчас на мой вопрос, чем она занимается в полупустой деревне, она хохочет и машет рукой: «Да у меня дел полно! Вяжу, овечек держу, с бараном воюю. Баран-то — одна головная боль!» Соседи через двор бабы Оли привыкли ходить на гору — звонить. Только там можно связь поймать, в других местах в деревне её нет. А задиристому барану это не нравится — он гостей бодает. Баба Оля его гоняет. Так и живут.

«А нам когда помогут?»

Деревня Узьмино. К автолавке выходят все восемь её жителей. Выясняется, местное сарафанное радио, которое в деревнях, как известно, самое точное, уже разнесло, что сегодня вместе с автолавкой приедет журналист. «Ну и где тут телевидение?!» — направляются в мою сторону несколько решительно настроенных пенсионерок. Объясняю, что я из газеты. «Из Москвы! — оживляются дамы. — Тогда спросите у Путина: мы тут видели по телевизору, как в Донбасс гуманитарную помощь отправляют, а нам когда помогать будут?!» Потом, словно испугавшись собственной политической смелости, спохватываются: «Так-то он мужик хороший, мы его поддерживаем, просто ему ж, наверное, не докладывают, как мы тут живём…»

А живут в Узьмино непросто. Пока бойкие односельчанки обсуждают, какие такие нехорошие люди мешают Путину управлять страной, меня отводит в сторону молодая женщина с грустными глазами. Людмила Креус приехала сюда, чтобы ухаживать за лежачими родителями-инвалидами. Приходится часто менять и стирать бельё, иначе у больных появляются пролежни. Но в Узьмино вот уже несколько месяцев нет воды. Колонки, которые работали от находившейся недалеко военной части, остановились. До озера идти очень далеко. Питьевую воду люди заказывают из райцентра, а на помыться-постираться собирают стекающую с крыш дождевую… Вырыть скважину стоит 150-200 тыс. руб. У района таких денег нет. «Вы думаете, нам не помогут?» — спрашивает Людмила. И, кажется, сама уже знает ответ.

Лиса и кот

Деревня Домкино. У автолавки три бабули — за восемьдесят. Сначала тоже говорим о наболевшем. Вера Фёдоровна показывает свои скрюченные, распухшие пальцы, на глазах — слёзы: «Работала скотницей, таскала на себе фляги с молоком по 15 литров, а теперь оказалась никому не нужна. Недавно в соседнем селе, которое находится за 12 км от Домкино, закрыли медпункт. Теперь, коли заболеешь, хоть ложись и помирай. А с приходом зимы сюда и автолавке не добраться: дорогу разносит. В прошлую зиму от застрявшей под горой машины продукты возили на саночках. А сейчас здоровье уже не то. »

Из грустных мыслей старушку выводит звонкий голос продавщицы Марины: «Вера Фёдоровна, отраву брать будешь?» «Нет, — бодро реагирует старушка, утерев слёзы и уже улыбаясь. — Мне уже из Ленинграда дачники привезли. Хорошей!»

Отрава нужна, чтобы травить крыс. Они старушкам сильно портят жизнь. Вообще в отсутствие человеческого внимания к заброшенным деревням проявляет повышенный интерес животный мир.

«Вчера из окна смотрю, куница яблоки таскает. А недавно лиса в огород забрела. Наверное, за котом моим охотилась», — переживает баба Вера.

Кота бабушке потерять никак нельзя. Только с ним иногда и поговорить можно: к стареньким соседкам в гости ходить тяжело. Поэтому коту достаётся самое вкусное и свежее из ассортимента лавки. Вручаю бабушкам свежий «АиФ». Они рады: почитаем! Провожают нас уже в приподнятом настроении. «Живём как? — хохочут. — Дружно! Мужиков у нас нет, делить некого!»

На три буквы.

«Пряники у вас беленькие? Чёрненькие. Нет, не надо. Дайте 300 грамм копчёной колбаски, столько же сыру, сигарет 5 пачек, в энзэ положу. Пододеяльники сейчас не возьму — с пенсии». Единственная вышедшая к лавке старушка в деревне Борки набивает сумки и бойко делится своими размышлениями о жизни: «Неправильно у нас в стране всё. Вот посмотрите, — показывает рукой на молоденький лес по сторонам, — тут раньше поля были, а теперь всё зарастает. Деревня наша была большой, а теперь нас всего двое. Раньше были колхозы, совхозы, а теперь — какие-то ОА (Путается.), ООО. Тьфу в общем, — хитро прищуривается, — на три буквы. »

«Что ж делать-то?» — спрашиваю я у бабушки совета для всей страны.

«Как что?! — искренне удивляется бабушка. — Работать, а не воровать».

Я хочу поговорить с ней ещё, но она уже спешит к представителям райпо, чтобы прояснить мучающий её вопрос. Прошёл слух, что автолавка ходить скоро не будет. И если такое случится, то для жителей умирающих деревень это будет самый болезненный и, видимо, последний удар.

Тамара Федотова, глава райпо, и Лариса Лемешева, председатель правления Облпотребсоюза, старушку успокаивают: нет таких планов. А на обратном пути в машине признаются: автолавки убыточны. В нашу поездку наторговали на 10 тыс. руб. Доход из этой суммы — 2,5 тыс. Но из него только на один бензин ушло 1,5 тыс. А ещё надо заплатить продавцу и водителю, налоги, за ремонт машин, которые из-за плохих дорог часто ломаются. В результате получается убыток. От государства автолавки никаких дотаций не получают. Наоборот, они зачастую только страдают от принятых в Москве вроде бы хороших законов. Например, им как нестационарным точкам торговли нельзя торговать алкоголем, и это лишает четверти выручки. Думаете, народ на селе от этого стал меньше пить? Нет, любители выпить в отсутствие легального алкоголя травятся суррогатом, которым их снабжают заезжающие в деревни частники. А непьющие бабульки для того, чтобы расплатиться с мужиками за колку дров, вынуждены заказывать бутылку водки через соседей, которые хоть изредка выбираются в райцентр.

С другой стороны, даже несмотря на убытки, оставить этих почти заброшенных стариков в кооперации не могут. К сожалению, они уходят сами, гоняя баранов и копаясь в маленьких огородах до последнего.

Мёртвая Россия

По всей России уже несколько десятилетий стремительно вымирают деревни. Но, пожалуй, нигде это не проявляется так ярко, как в Тверской области. Наверное, потому что деревень там очень много, а жителей очень мало, и они продолжают бежать из привычных мест обитания.

Мы с Митей Алешковским отправились в тверскую глушь, чтобы своими глазами увидеть покинутые деревни, поговорить с последними их жителями и попытаться понять, почему исчезает русское село.

Население Тверской области постоянно падает. С 1991 года оно сократилось почти на 400 тысяч человек (1,66 млн против 1,27 млн в 2019-м) – это как если бы полностью вымерла сама Тверь. Причём потеря 270 тысяч человек из этих четырёхсот пришлась уже на правление Путина. Кстати, до Великой Отечественной войны в Тверской области проживало почти на миллион человек больше, чем сейчас.

Тверь остаётся единственным крупным городом региона, население которого более-менее стабилизировалось, хотя с 1991 года и она обеднела на 34 тысячи человек (421 тысяча сейчас против 455 тогда). За эту стабильность приходится платить дорогую цену, потому что население Твери держится на одном уровне за счёт притока переселенцев из других городов и деревень области.

Например, Вышний Волочёк достиг пика населения (76 000 человек) в 1973 году и с тех пор потерял 30 тысяч (из них 13,5 тысячи – с 2000 года). Население Ржева с 2000 года сократилось на 10 тысяч, Кимров – на 15 тысяч. Бологое и Бежецк лишились трети населения: в каждом из этих городков проживало больше 30 тысяч человек – осталось немногим больше 20. По несколько тысяч потеряли Торжок, Конаково, Удомля.

Читайте также  Эконом-класс по-челябински: россияне доехали до Исландии на красном «Запорожце»

Но хуже всего пришлось именно тверским сёлам. На лето 2018 года в Тверской области насчитывалось 2234 вымерших деревни. То есть дома в них есть, а жителей больше нет. В категории «Бывшие населённые пункты Тверской области» в Википедии – десятки названий в каждом районе. Людям негде работать, негде учиться, лечиться и покупать продукты, поэтому все, кто могут, уезжают. В полузаброшенных сёлах остаются доживать свой век в основном старики.

Где-то между Вышним Волочком и Торжком. Мы с Митей Алешковским просто едем по трассе и видим вдоль дороги заброшенную деревеньку. Развалившиеся дома, заросшие поля. Десятки домов, и из них лишь два подают признаки жизни.

– Важно понимать, что от Вышнего Волочка и до Торжка – абсолютно вымершая зона, – рассказывает Митя. – Здесь жили люди, я думаю, лет пять назад, шесть.
– То есть вымирание прямо сейчас происходит.
– Это происходит с распада Советского Союза и до сегодняшнего дня. Остаются только те, кому некуда идти. Это либо запойные, либо старенькие. Всё.

В каких-то домах ещё целы окна, висят занавески, уложен пол – это признаки того, что дом покинут не так давно. Потому что если хозяева, выезжая, не захватили с собой хоть что-то ценное – это сделают алкаши, живущие поблизости. А ценным в такой ситуации становится всё. Выносят весь металл – его либо сдадут, либо переплавят; печку разберут на кирпичи, даже полы и стены разберут да попилят на дрова.

Видно, что дома были красивые – с резными ставнями, уникальным орнаментом.

– Раньше некоторые здешние дома ещё использовали в качестве дач. Но быстро поняли: надо продавать, пока и это не потеряли, – рассказывает Митя. – За моей деревней, в которой я детство провёл, есть ещё одна деревня, называется Михайловское. В неё уже вообще ни проехать ни пройти. То есть пешком надо идти через речку. И в этой деревне стоял большой каменный дом XIX века. На нём нет ни замка, ничего нет, потому что бесполезно. Просто большими буквами написано: «Дом пустой, брать нечего». Люди приезжают, привозят с собой постельное бельё на лето, плитку, холодильник, ещё что-то, на зиму ничего не оставляют. В какой-то момент его сожгли просто.
– А зачем? Кто?
– Да просто так. От нечего делать.

— Вот мы едем сейчас в нашу деревню, там в соседнем доме бабушка жила, прошлое лето было первое, когда она не приехала. Она жива, просто больная, в Вышнем Волочке. Её внук зачем-то приехал и украл всё железо из дома, вплоть до котла из бани, в котором вода кипятится. Его спрашивают: «Лёха, зачем ты это сделал?». В ответ: «А чё, ну железо же, лежит никому не нужное». Понимаешь, родной дом, не чужой. У людей нет никакой связи с этой землёй, они её не воспринимают как свою, не видят никаких перспектив.

«Кризис заставил». Семья из Москвы выбрала жизнь в деревне и не пожалела

Супружеская пара Валентина и Алексей Рыжиковы привыкает к новой жизни на хуторе Дубовой в Ростовской области. Сюда они приехали из Москвы девять месяцев назад — сбежали от бытовых неурядиц и проблем с нехваткой денег и свободного времени. Мы расспросили Валентину о том, как она строит новую жизнь, о чем мечтает и не жалеет ли о переезде.

«Наверное, это и был кризис»

Сложно сказать, когда начался кризис для нашей семьи. Мы жили в крошечной двушке с родителями и четырьмя маленькими детьми. Я сидела в декрете уже четвертый год, и сидеть предстояло еще столько же. Муж занимался ремонтом телефонов. В Москве на такую работу практически невозможно устроиться официально, а конкуренция такая, что нужно буквально жить на «Горбушке», чтобы быть на плаву. Он приходил домой, когда мы с детьми уже спали, а в редкие выходные нужно было решать накопившиеся дела. Мы жили в вечной нужде и без времени на жизнь.

Была у нас кое-какая недвижимость, которую можно было продать, и неиспользованный материнский капитал. В общей сложности хватило бы на первый взнос на небольшую квартиру в Подмосковье. Впереди маячило 15 лет ипотеки, которую, скорее всего, нам бы не дали. Наверное, это и был настоящий кризис.

«Мы решили переписать сценарий нашей жизни»

Мы погасили кредиты, продали нашу московскую недвижимость, купили деревенский дом в Ростовской области и старенький минивэн. Завели собаку, кота, цыпленка и кролика.

Оказалось, что в селе можно прожить на пособие для многодетной семьи, правда, московское. А чтобы хватало не только на хлеб, открыли свою маленькую мастерскую по ремонту телефонов.

«Поначалу мы многое не умели и не понимали»

Мы с мужем родились и выросли в Москве и толком не представляли, куда едем. Уже через неделю поняли, степь — это вам не юг, а суровая земля с жестокими ветрами и засухами. Старый каменный дом пришлось приводить в чувство: наладить водопровод, поменять проводку, поправить печь, перебелить стены.

Бывало, что ничего вообще не получалось — ломалась техника, все летело одно за другим. А чему-то, наоборот, руки радовались. Мажешь стену глиняной штукатуркой, а она «поет» на ладонях, и такое это приятное ощущение, и мысли сразу чистые, и чувствуешь себя творцом.

«Получили кучу неожиданных бонусов»

  • Во-первых, всей душой влюбились в землю — нам за очень скромную сумму достался почти гектар земли. Вырастить что-то в зоне рискованного земледелия — это и спорт, и огромный простор для творчества. Сейчас мы обустраиваем питомник для лесных растений, закладываем сады и виноградники, изучаем технологии органического земледелия и пермакультуры.
  • Во-вторых, осваиваем ремесла: лепим из самана и строим из камня, плетем из лозы и травы, делаем мебель, расписываем.
  • В-третьих, дети получили долгожданную свободу лазать по деревьям, купаться в соломе и песке, ходить друг к другу в гости, не боясь машин. А главное — они получили родителей. Мы можем вместе заниматься простыми и понятными делами — сажать, поливать, топить печку, готовить на огне. Даже в садик и в школу можно не ходить — для семейного образования есть все условия.
  • В-четвертых, едим свежайшие натуральные продукты: молочку из-под коровы, овощи и фрукты из огорода, по качеству и ценам не сравнимые с магазинными, сами печем хлеб в печи.

И это еще не весь список. Добавьте к этому красоту бескрайних донских степей, длинное южное лето — и вы поймете, что мы оказались в раю.

«Но все хорошо, пока есть деньги»

В плане бизнеса расчет был на то, что телефоны есть у всех, и они ломаются, а с нашим сервисом мы сразу станем монополистами на 40 километров вокруг. Клиенты и правда потянулись без всякой рекламы — как только появилась вывеска. Аренда скромная, и работать здесь не принято долго — в 14:00 мы уже закрываемся, выходные — святое.

Конечно, по сравнению с Москвой на селе своя специфика, к которой мы оказались не готовы: за первый месяц ни одного айфона или самсунга, а в основном только «одноразовые» китайские телефоны, не поддающиеся ремонту. И мы не продали ровно ничего из сопутствующих аксессуаров. Это расстроило, но в целом клиентов с каждым днем становилось все больше.

Вот тут-то и случился коронавирус. Как и многие, сначала мы посмеялись обещаниям долгого кризиса, но картошку посадили. Карантин отрезал путь к поставщику запчастей для телефонов. Делать нечего — остановили аренду и ушли на каникулы.

«У страха глаза велики»

Поначалу была паника — как жить без денег? Но, оказалось, в деревне хорошо развит бартерный обмен товарами и услугами. Почти у каждого дома — свой семейный бизнес. Есть здесь домашняя сыроварня, мыловарня, пасека, гончарная мастерская, живут в нашем хуторе швеи, пряхи и даже профессиональные музыканты. Можно починить кому-то телефон в обмен на килограмм свежего козьего сыра или баночку меда. Можно обмениваться одеждой, давать в прокат технику и инструменты.

Ассортимент товаров и услуг большой — пригождаются буквально все навыки и умения. Я как-то написала рекламку за баночку натурального скраба для тела. Расценки условные — скорее, мы дарим друг другу подарки, чем торгуемся: и приятно, и с пользой. Иногда кажется, что деньги вообще не нужны, если бы не строительство дома — доски по бартеру не дают почему-то.

«Мы живем не в обычной деревне»

Сюда, на хутор, уже 15 лет из городов переселяются люди, мечтающие жить в единстве с природой. Мы вместе готовим сценарии праздников, помогаем друг другу на субботниках. Родители по очереди проводят занятия для всех детей — так мы получили кучу бесплатных и популярных кружков и секций: рисование, йога, ткачество, английский язык, футбол. Фактически мы живем в хуторе мастеров. И сами этими мастерами являемся.

Читайте также  Деревянные действующие аэропорты России

Все больше жителей больших городов проявляют интерес к переезду на землю. И на этом хуторяне тоже стараются зарабатывать. Проводят туры выходного дня, организовывают фестивали, детские лагеря. В этом году из-за самоизоляции никаких мероприятий нет. Но мы с соседями все равно решили попробовать провести семинар по выращиванию леса и сада в степи и даже назначили дату — 3 июля.

Еще есть идея приглашать волонтеров в ближайшем будущем, когда начнем возводить стены из самана — много желающих поработать руками и пожить деревенской жизнью.

«Коронавируса не боимся»

Карантин у нас есть, но только формально. Заразившихся нет. Слухи ходят, что в соседних хуторах болеют, цифры разные. Но мы коронавируса не боимся — относимся философски: здоровье не там, где хорошая медицина, а там, где здоровее жизнь. К тому же на все воля божья.

Планы на жизнь — стать свободными и детей вырастить свободными, особенно, от предрассудков. Пусть дети сами сделают свой выбор, где им жить, когда вырастут. Хотим построить большой дом своими руками. Еще хотим огромный питомник, чтобы зарабатывать на продаже растений — и нам хорошо, и людям, и планете полезно. Хотим развивать наш хутор, чтобы сюда приезжали жить молодые семьи, хотим сделать его популярным местом для экотуризма.

Все материалы нашего проекта доступны в Яндекс.Дзене. Подпишитесь, чтобы быть в курсе

Изолированная Россия: кто и зачем живет в деревнях и селах, куда ни пройти ни проехать

10 апреля 2019 1:29

На российское бездорожье — то есть места, куда в распутицу не проехать ни одним видом транспорта, приходится по меньшей мере 40% деревень и сел (по оценкам профессора НИУ ВШЭ Юрия Плюснина). Корреспондент «КП» посетила семь таких селений в Костромской области и пришла к выводу: в отличие от других русских деревень эти вымирать не собираются, а живут в них не только одинокие старики, но и очень даже инициативные и предприимчивые люди.

Мое знакомство с жителями изолированных сел начинается в 400 км к северо-востоку от Костромы, в окрестностях города Кологрива.

Все те 40 км, что отделяют Черменино от райцентра, мы движемся по трассе почти в полном одиночестве. Редкие машины — исключительно груженые лесовозы и исключительно по встречной полосе — едут «оттуда».

«Туда» — только мы

«Это хорошо, что еще холодно», — утешительно комментирует мой проводник Олег. Как потеплеет, проехать сюда практически невозможно: дорогу то и дело размывает, а что не доделали дожди, довершают лесовозы — тяжелые, по 20 и более тонн тягачи проворачивают остатки ветхого покрытия до состояния фарша.

Внедорожник сворачивает на неприметный съезд с указателем — мы въезжаем в Черменино. Олег тормозит у вытянутого одноэтажного барака на две квартиры.

Откуда не сбежать

Плотник, столяр, мастер резьбы по дереву и знаток деревянного зодчества Александр Большаков родился в подмосковной Истре, большую часть жизни проработал в Москве, преподавал свое ремесло, держал мастерскую в самом центре — в двух минутах от метро «Кропоткинская».

Но в 2011-м решил перебраться обратно в деревню. «Так и осел в Черменине», — сквозь густющую седую бороду улыбается он. И о переезде не жалеет — возрождает народное творчество и промыслы. Ложки, обереги, посуду и иную домашнюю утварь, сделанную по раскопанным Большаковым старинным образцам, охотно берут в Москве и других городах. С доставкой проблем тоже нет, заказы покупателям мастер отправляет по почте — она в Черменине еще есть, работает раз в неделю.

Большаков своей жизнью в непролазной дыре на несколько десятков человек вполне доволен. Только при упоминании числа жителей деревни Александр Владимирович поправляет меня — не 85 человек, а только 20.

Остальные 65 — обитатели двухэтажного строения за сеткой. Три года назад сюда перевезли психоневрологическое отделение Кологривского дома престарелых и инвалидов.

— Почему именно сюда? Дык потому что, присмотрись, они без решеток там сидят даже, без охраны. Бежать отсюда некуда.

Не жить, а выжить

Бездорожье в удаленных районах Костромской области царило испокон веков, с небольшим просветом цивилизации, пришедшемся на советские поствоенные годы. Сегодня же истинным хозяином этих мест, как и тысячу лет назад, остается вовсе не человек, а непроходимый черный черемисский лес, протянувшийся на 1200 километров с севера на юг и на 600 — с востока на запад.

В райцентр нет железнодорожных путей, ближайшая станция к нему — Мантурово — в 60 км отсюда. Дороги областного значения, что соединяют местные села с Кологривом, бывают недоступны иной раз целыми неделями, особенно в весеннюю и осеннюю распутицы. До отдаленных селений зачастую не проехать и зимой, если не расчищена дорога.

Ни сам город, ни десятки сел и деревень вокруг него даже не газифицированы.

Поддержкой государства местные жители вообще едва ли могут похвастать, хотя две трети населения здесь — пенсионеры и бюджетники.

То же Черменино от появления дома престарелых должно было получить если не новую жизнь, то хотя бы второе дыхание. Так во всяком случае уверяло начальство.

На деле никакой поддержки: ни обещанных дополнительных фельдшеров и врачей, ни главного — машин, которые так нужны селу, где живет два десятка пожилых людей, почти отрезанных от цивилизации, — так и не появилось.

Но цивилизация идет: пенсионеров и льготников в районе поголовно переводят на банковские карточки, и им приходится добираться (если погода позволяет) в Кологрив до единственного на весь район банкомата. Хоть смейся, хоть плачь.

И если по теплу основная беда этих мест — как проехать, то в зимние полгода — чем топиться и на что. Тем не менее, пока одни жалуются на отсутствие газа и центрального отопления, другие видят в этом свои преимущества.

— За 7 — 10 тысяч можно приобрести лесовоз на 25 — 27 кубов колотых дров, которыми семья может топиться 10 — 12 месяцев. А если бы газ был, то на отопление ей за то же время уходило бы 30 — 40 тыс. руб, — говорит один из местных жителей.

Впрочем, мнения о том, выгодно ли топить дровами, или лучше, чтобы был газ, у жителей удаленных поселений разнятся.

— В последние пару лет с дровами совсем туго. Заготавливают ведь частники, а им то «Платон» ввели, то бензин повысили, то НДС. Вот и взлетели цены на треть, а в этом году нашим лесорубам аренду земли на 40% задрали, а значит, еще на них подорожает! — негодует один из жителей села Вохма, центра самого северо-восточного района области.

Профессия — опекун

— Основная проблема у нас, кроме дорог и расстояний, — безработица, — со вздохом рассказывает Сергей Зайцев, глава Талицы, села на 300 человек в 53 км от Вохмы.

Работают здесь в основном на лесозаготовках, в социальной сфере или занимаются отходничеством — ездят на работу в райцентр или более крупное село.

Кто-то находит источник дохода в традиционных для этих мест промыслах — охоте, рыбалке, сборе чаги, ягод, грибов. Все держат личное подсобное хозяйство — огороды, реже — скот. Мужчины подрабатывают колкой дров, женщины шьют, ведут свадьбы.

Но встречаются и более оригинальные способы заработка.

Есть в Соловецком (в 20 км от центра Октябрьского района — села Боговарово) две профессиональные приемные семьи для детей, оказавшихся в трудной жизненной ситуации.

— В одной четверо приемных, в другой пять, — поясняет глава Соловецкого Ирина Лысова. — Все дети из Костромской области. Кого-то из Мантурова берут, кого-то из Костромы. Еще в одной семье в этом селе живут сразу 8 приемных.

Помимо собственно денег на детей, эти родители получают зарплату за их содержание и воспитание.

В изолированных селах жить за счет опеки выгодно и жителям, и самим поселениям, ведь так сохраняются школы. Именно они, по словам местных, являются основным индикатором «живости» села. Так что обилие опекунских семей в целом характерно для этих краев. Точно так же выживает школа в кологривском Илишеве,14 из 18 ее учеников — из приемных семей.

— Когда закрывают больницу — это еще полбеды, — говорят местные.

Ждать по два часа «Скорую» в райцентр и столько же трястись в ней — к такому местные привыкли.

— Но вот когда закрывают школу — то все, считай, умерло село. Все мужики, кто с семьями, детьми, вынуждены уезжать, остаются только старики-пенсионеры, — объясняет тетя Шура.

Читайте также  История россиянина, который покорил высочайшую вершину Африки

Счастье в медвежьем углу

Но есть в этих забытых богом селениях и совершенно другой тип людей — тот, для кого неприемлемо кормиться ни с опекунского, ни с пенсионного, ни с какого другого государева рубля.

Подачки им не нужны. Они понимают лишь один тип денег — поднятых собственноручно, своим горбом и трудом, всему вопреки.

Такова и семья потомственных ювелиров, встреченная мною в Вохме.

Три поколения — изначально геологов, затем — мастеров ювелирного дела и художников по металлу, кожевенников и резчиков по дереву, они честно пытались играть по государственным правилам долгие годы. Но в итоге установили собственные.

— Было у нас и официальное юрлицо, организация. Вначале фирма, потом ИП. 17 человек персонала держали, сами искали их, учили, — рассказывает глава семьи, красивая статная блондинка лет сорока пяти по имени Марина.

Три года ушло только на набор и обучение трудового коллектива.

Но государство не оценило вклад переехавших с далекого Урала мастеров.

— Все налоговики, пенсионщики в райцентре смотрели на нас, как на чудаков: зачем, говорят, вы 100% зарплаты-то белой платите? Можно же меньше! — вспоминает Марина.

Теперь работников в мастерской больше не держат — пришлось сократить. Увольняли, впрочем, по всем правилам — не только с уплатой всех полагающихся взносов, но и выплатой золотых парашютов в размере трехмесячного дохода — щедрость немереная по меркам вохомских работодателей даже госсектора.

Нынче единственная ниточка, связывающая фирму с государством, — патент самозанятого. И лицензия на работу с драгметаллами, ее, конечно, никто не отменял.

— В кои-то веки по доходам никому не надо отчитываться, кто там и сколько мне перевел на карту, — объясняет Илья, зять Марины, тоже работающий в семейном деле.

В бытовом же смысле семейная артель и вовсе обособилась от государства, поддерживая жизнь трех своих поколений автономно. Свое жилье семья ювелиров обустроила по принципу классической работной избы: на втором этаже спят и живут, на первом держат станки и работают.

— И слава богу, что у нас здесь такой медвежий угол! Осталось только скважину свою прорубить да солнечные батареи поставить, чтобы вообще никак не зависеть от государства, — подытоживают ювелиры.

Не знаю, как насчет всех остальных, но виденные мною эти русские деревни точно не спешат умирать.

Да, не просто глухие, а непролазные и непроездные, да, стареющие и безработные — но они хотят жить.

Другое дело, что жизнь зиждется не на мнимых устроителях от государства, сидящих за сотни километров, а на плечах людей, здесь живущих, — изобретательных, неугомонных.

И пока они стоят — эти удивительные северные сильные люди, будут стоять и кологривские, октябрьские, вохомские села.

ОСОБОЕ МНЕНИЕ

«Хотите помочь? Отстаньте от людей! Они как-то выживают и без вас»

Своим мнением о том, должно ли государство помогать жителям изолированных сел и, если да, то как, по просьбе «КП» поделилась ведущий российский специалист по развитию регионов, профессор географического факультета МГУ Наталья ЗУБАРЕВИЧ:

— В России есть места, где люди совершенно не рвутся, чтобы у них были дороги. Потому что будут дороги — сюда придет государство. Придут надзорные органы, которые посмотрят, как они в путину рыбу ловят или делают какие-то левые поставки.

Изолированная Россия, живущая вне дорог, выживает чисто за счет теневой экономики. Безусловно, это извращенная система, но у людей нет никаких других ресурсов, кроме собирательства и теневой экономики. Дороги им не очень-то для этого нужны. Но дети там не остаются. Они все уезжают. Это парадокс: где-то без дорог людям лучше, потому что нет государства и соответственно нет угрозы для теневой экономики.

Построить и содержать инфраструктуру на территории всей страны — нереально. Россия — это 17 миллионов квадратных километров. Мы замаемся искать деньги, чтобы везде были хорошие дороги. Это наш крест. Россия — слишком большая страна. Конечно, надо думать, как помочь людям периферии. Как по мне, то главный принцип здесь — отстаньте от них, они как-то выживают и без вас.

Автор выражает благодарность Фонду поддержки социальных исследований «Хамовники» за помощь в подготовке материала

Читайте также

Возрастная категория сайта 18 +

Сетевое издание (сайт) зарегистрировано Роскомнадзором, свидетельство Эл № ФС77-80505 от 15 марта 2021 г. Главный редактор — Сунгоркин Владимир Николаевич. Шеф-редактор сайта — Носова Олеся Вячеславовна.

Сообщения и комментарии читателей сайта размещаются без предварительного редактирования. Редакция оставляет за собой право удалить их с сайта или отредактировать, если указанные сообщения и комментарии являются злоупотреблением свободой массовой информации или нарушением иных требований закона.

127015, Москва, Новодмитровская д. 2Б, Тел. +7 (495) 777-02-82.

Как живет Кончинка (это такая деревня в России)

Азовец — азовчанин, азовчанка
артемович — артемовчанин, артемовчанка
архангелец — архангелогородец, архангелогородка

Беломорец — беломорчанин
бобровец — бобровчанин, бобровчанка
болховец — болховитин — болховитянин, болховчанин, болховитянка, болховчанка
брянец — брянчанин

Великоустюгцы — великоустюжане, великоустюжанин
вельцы — вельчане, вельчак — вельчанин, вельчанка
ветлужане — ветлужцы, ветлужанин, ветлужанка
вильнюсец- вильнянин
вичуговцы — вичужане, вичужанин, вичужанка
воловцы — воловчане, воловчанин, воловчанка
вологодец — вологжанин, вологжанка
волховец — волховчанин, волховчанка
воркутинец — воркутянин, воркутянка
воронежец — воронежанин
выборжец — выборжанин, выборжанка
вязмитин — вязьмитянин — вязьмич, вязьмичка
вятич — вятичанин, вятичанка

Гдовец — гдовичанин, гдовичанка

Диксонец — диксончанин
дмитровец — дмитровчанин, дмитровчанка
дорогобужец — дорогобужанин, дорогобужанка
дубовцы — дубовчане, дубовчанин

Елабужец — елабужанин, елабужанка
елизовец — елизовчанин, елизовчанка
елховец — елховчанин, елховчанка
ессентукцы — ессентучане, ессентучанин, ессентучанка

Железноводцы — железноводчане, железноводчанин, железноводчанка

Загорцы — загорчане, загорчанин, загорчанка
зуевец — зуевчанин, зуевчанка

Игарец- игарчанин, игарчанка
идринец — идричанин, идричанка
ижевец-ижевлянин
изборцы — изборянин, изборчанин
иркутчанин — иркутянин, иркутянка

К
алужец — калужанин, калужанка
камышинец — камышанин
кандалакшец — кандалакшанин, кандалакшанка
каргополец — каргопол, каргополка — каргополянка
кемеровец-кемеровчанин, кемеровчанка
кимовец — кимовчанин, кимовчанка
кировцы — кировчане, кировчанин
ковровец — ковровчанин, ковровчанка
козельцы — козельчане, козельчанин, козельчанка
козловцы — козловчанин, козловчанка
коломенец — коломнянин, коломнитин, коломчанка
колымец — колымчанин
костромич — костромчанин, костромичка
кромец — кромич — кромчанин, кромчанка
куйбышевец- куйбышевчанин
кунгурец — кунгуряк, кунгурячка

Лермонтовцы — лермонтовчане, лермонтовчанин, лермонтовчанка
лысковец — лысковчанин, лысковчанка

Малоярославцы — малоярославчане, малоярославчанин, малоярославчанка
минераловодец — минераловодчанин, минераловодчанка
моздокцы — моздокчане, моздокчанин, моздокчанка
мурманцы — мурманчане, мурманчанин, мурманчанка
муромец — муромлянин, муромчанин

Невельцы — невельчане, невельчанин
неец — нейчанин, нейчанка
нерехотцы — нерехтчане, нерехтчанин, нерехтчанка
никольцы — никольчанин, никольчанка
новгородец — новгородчанин
норильцы — норильчане, норильчанин, норильчанка

Олонец — олончанин, олончанка
омич — омчанин, омцы — омчане, омичка
орловцы — орловчане, орловчанин, орловчанка
охтинец — охтянин, охтянка

Павловцы — павловчане, павловчанин, павловчанка
пензенец — пензяк, пензячка
петербурженка — петербуржанка — петербуржка, петербуржец
петровец — петровчанин, петровчанка
петропавловец — петропавловчанин
пластовец — пластовчанин, пластовчанка
петрозаводец — петрозаводчанин
полесцы — полесчане, полесчанин, полесчанка
полтавец — полтавчанин
помор — поморец, поморка
порховец — порхович — порховчанин, порховчанка
прикумцы — прикумчане, прикумчанин, прикумчанка
приютнинец — приютнянин, приютнянка
прокопьевец — прокопчанин, прокопчанка
пскович — псковитянин — псковитянка — псковичанин, псковичка — псковичанка

Ржевец — ржевитянин, ржевка — ржевитянка
ровенец — ровенчанин
рославец — рославльчанин, рославльчанка
ростовец — ростовчанин, ростовчанка

Самарец — самарянин, самарка
свердловец — свердловчанин, свердловчанка
себежец — себежанин, себежанка
сегежец — сегежанин
сергач — сергачанин, сергачанка
сердобцы — сердобчане, сердобчанин, сердобчанка
серпуховец — серпуховчанин — серпухович, серпуховичка
славцы — славчане, славчанин, славчанка
сосковцы — сосковчанин, сосковчанка
среднеколымец — среднеколымчанин
ставрополец — ставропольчанин, ставропольчанка
суздалец — суздальчанин, суздальчанка

Таганрогцы — таганрожцы, таганрожец, таганрожка
тагилец — тагильчанин, тагильчанка
тамбовец — тамбовчанин, тамбовчанка
тверитин — тверитянин — тверяк — тверянин, тверянка
тобольцы — тобольчане, тобольчанин — тоболяк, тобольчанка — тоболячка
томич — томичанин, томичи, томичане — томцы, томичка
трубчевец — трубчанин
туляк — тулянин, тулянка — тулячка

Устюжанец — устюжанин, устюжанка

Хабаровец — хабаровчанин, хабаровчанка
холмогорец — холмогор

Чебоксарец — чебоксарянин, чебоксарка
чесменец — чесмянин
чудовец — чудовчанин, чудовчанка
чухломец — чухломич, чухломка — чухломичка

Шатровец — шатровлянин

Якутцы — якутяне, якутянин, якутянка
ярославец — ярославлянин, ярославка
яхромец — яхромич — яхромчанин — яхромчанка

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: